А теперь представим себе, что мы приехали на территорию Индокитая и увидели там в театре некий спектакль, в котором главным выразительным средством является православное или католическое богослужение. Где ряса, ладан и крест - самые что ни на есть элементы декорации и реквизита, хоровое церковное пение - музыкальное сопровождение, а все вместе - экзотическое действо для носителей иной культуры и религии. Возможно, кстати, такие факты и существуют, хотя Восток не столь подвержен суете, как Европа и Штаты.
Короче, тибетские монахи ныне - бренд почище многих. Театрально ли для нас их религиозное поведение? Опять же, представьте себе, что вы пять дней шли горными тропами до монастыря и были в него допущены, и увидели все своими глазами, и услышали своими ушами. Впечатление останется на всю жизнь, и будет оно, допускаю, посильнее "жизни человеческого духа".
Однако последнему замечанию необходима существенная поправка: увиденное "там" есть подлинная чужая жизнь, воспринимаемая нами как театр.
А привезенное сюда и выставленное на театральную сцену (арену) есть бренд, который хорошо продается. Улавливаете разницу?
Спектакль Бартабаса на две трети состоит из медитаций. Сначала в центре пустой арены кряжистый монах долго-долго исполняет танец, полный тайного смысла. Затем по кругу скачут на конях персонажи в масках, символизирующих "мертвый мир". В этот мир тащат трясущихся и еще живых грешников. Одинокий всадник Бартабас, белый, европеец со склоненной головой, сосредоточен на постижении нового смысла. Конь под ним мерно, ритмично переступает ногами. Это тоже своего рода медитация, исполненная мужественной сдержанности и откровенной красоты.
Горловое тибетское пение на низких регистрах, на одной единственной ноте, лишь временами съезжающей на полтона вверх-вниз, тянется десятками минут. Огромный купол с видами далеких гор то накрывает арену, то поднимается вверх, то высвечивается изнутри. Зал окуривается благовониями - подлинными, как сказали, привезенными "оттуда".